letrym: (лет. настр. ст)
когда ты здесь, ноябрь, как цитрус, жёлт.
проснувшись, я вдыхаю серый воздух -
ничем не пахнет, если ты ушёл.

нашёл, обшарив дом в один прыжок,
с твоей перчатки отлетевший блёсток -
когда ты здесь, ноябрь, как цитрус жёлт.

хоть мир и поддаётся, как снежок,
и зимний двор весь в клочьях драки звёздной,
ничем не пахнет, если ты ушёл.

бардак, как потревоженный ожог,
не заживёт, но может быть легко с ним
(когда ты здесь, ноябрь, как цитрус, жёлт)

ем мандарин, купил хурмы мешок,
и можно утопиться в абрикосах -
ничем не пахнет, если ты ушёл.

теплей всего ненатуральный шёлк
простынки, а один под пухом мёрзну.
когда ты здесь, ноябрь, как цитрус, жёлт.
ничем не пахнет, если ты ушёл.
letrym: (лет. настр. ст)
(детектив глотают с какао или апельсиновым соком,
но сам он - морская губка или кирпич под дождём)

вот бы нестись в туман как детектив,
наган в лицо встречать полуулыбкой,
смотреть на музыкантов улиц гибких
в испарине, как будто их мотив.
(рубашка прилипла, потому что я никогда такого не слышал,
каждый вечер никогда такого не слышал)

куда-нибудь, плаща не захватив,
так мокро, будто я внутри улитки.
(может быть, какао или сок пьют в ванне,
солнечной оттого, что её вымыли,
лунной от серебряных мыльниц)

историей, как шоколадной плиткой,
хрустеть и помогать ей обрасти
любыми городами с детективом
(человеком, лучом, крысой, глазастым троллейбусом)
его решеньям, вкусным, как гвоздика
(и неожиданным, как веточка гвоздики из сладкого пирога)
не буквами, а кошками бродить,
ресничку в мгле бескрайней находить,
нестись в туман, высаживаться тихо
(подоконник - берег, скамейка - берег, губы и острова)
и ни за кем своим не уследить.
letrym: (лет. настр. ст)
под окном в тумане стоит машина.
над ней жёлтая кленовая ветка.
кажется, это паровоз. и тихо,
будто в музее.

нежность из-за тумана почти трёх лет
кажется самолётом ур-рычащим,
как неделю не кормленный бегемот,
но невесомым.

проще всего сейчас пойти досыпать.
распластаться для лёгкого разбега.
нежность перепрыгивает по каплям,
как по кувшинкам.
letrym: (лет. настр. ст)
рюкзак осенних яблок на плечах,
планеты в книжке, и блестит их краска,
как стыд подростка и дублон пиратский,
а звёзды далеко. не отвечай
небрежным, близким, золотым лучам,
которые тебя щекочут братски
и пропадают. если бы хоть раз к ним
забраться, и урчать, и различать,
какую из комет ты нежно помнишь,
а где сестра, и сказка, и любовник.
душистых яблок нежность тяжелей,
и вкус её нужней и веселей
хорошей драки и своей эпохи,
опять трясущей королей.
letrym: (лет. настр. ст)
вот так гроза. наверное, там драка.
стрёкот, дождь, яблоки и полнолунье.
и пот мечты, пряный, как летний воздух.
распахнуто всё.

после грозы звёздочка над теплицей,
я пью зелёный чай, а ей кажется:
инопланетное зелье. она же
прилетела к нам.

я вздрагивал от мечты, как от тоски
по пронзительному взгляду подростка:
не гуща туч, а рваный и нежный край.
оказаться там!

но я остался и, вот, принимаю
звёздочку с её тоской и тревогой
по голубой или жёлтой комете.
к нам проще, чем к ней.
letrym: (лет. настр. ст)
любопытной варваре на бульваре
носик поцеловали. все печали
оттолкнулись от её рыжих ключиц.
она смеялась.

потом почесалась от поцелуя.
это был, кажется, комочек пуха
или бабочка. человек, должно быть,
уже не придёт.

она так и светилась любопытством,
когда сидела там, обхватив плечи.
ведь любопытным ничего не страшно,
и мне, и тебе.
letrym: (живые. эстетика)
только решил для разнообразия не тупить в экран, а лечь спать, как за окном начали показывать охуеннейшую грозу.
аааргхх ну когда же современным искусством будет вызывание и конфигурация гроз на полигонах, астроинженерия и всё такое, а не кортинке со стешкаме? почему, какие-то вода с электричеством из учебника по природоведению для третьего класса в миллион раз футуристичней меня? я хочу так же круто выглядеть!
как я рад, что дом это не окончательные стенки, и дождь врывается на подоконник. что с бескрылостью будет покончено, потому что когда мой прапрадед смотрел на грозу, его жизнь была куда меньше похожа на неё, чем моя. значит жизнь праправнучки будет сплошной грозой.
в этом потоке нет ни капли идеализма. если мы, продукты протухшего гальванизируемого старого мира восхищаемся грозами - значит мы сделаем новый мир похожим на грозы, на что ж ещё? если бы в жизни вперёд помогало говно, или нафталин, мы бы романтично пырились на них, но помогает гроза.
хорошохорошохорошо, лучше митингов, когда они только начались, почти так же, как если бы недоехавший любовник всё же доехал. до чего же чудно и здорово.
letrym: (лет. настр. ст)
повдохновляйся об меня
говорят люди летом
тише отброшенных мыслей,
но мне на балконе слышно.
если бы я был кошкой,
я бы не стал спускаться по водосточной трубе
за сосиской, которую не дадут.
я бы отсюда наелся.
letrym: (профиль лета. политика)
я замёрз в электричке,
ткнул кулаком в стекло
и увидел африку,
а сквозь неё
насыпь и кошку с рыбой.
подышал на пальцы, чтобы сделать ещё
евразию, америку, разные острова,
сердечки и звёздочки.
и сказал воображаемому другу:
"время пришло, доставай красную помаду!"
а потом я пошёл на митинг,
а планета поехала дальше
сиять на прохожих красной помадой,
пульсировать, как африка и сердечко.
letrym: (живые. эстетика)
высматриваю в снежных хлопьях март, кошек, митинги, день парижской коммуны, таблетки от бубнёжки обывателей и чего-нибудь ещё, высмотрел только кошек, митинги и хз что, значит не зря.
ещё стихи такие:

мы встретились и катимся в завтра,
как тёплые снежинки в снеговика.
мы над лужами,
как японский флажок над суши-баром:
лакайте, усталые дни!
мы носимся, как рекламки, по спинкам скамеек
и, туго загораясь, горим,
как никто, кроме глаз человека, не может уметь.

и такие:
                                                      ay voz antigua de mi amor..
голос моей правоты, открытости и любви,
как ты спружинишь, чтобы ко мне ворваться?
лезь, изорав новенькие штаны,
куртку, свитер и майку,
лезь ко мне, чтобы лечить.

в этом свитере
ты, умещаясь в руках,
не умещаешься в выдумках о тебе,
мой тогдашний голос! тогдашний я!

у тебя такие лёгкие кеды,
что мы встретимся только
через море изодранных штанов,
курток, свитеров и футболок
в будущем, в тучах, в тёплом снегу, вместе.

товарища иудейского плотника с днюхой, если уж по григорианскому не поздравил.
letrym: (лет. настр. ст)
- я идейная кошка, друг отважного трубочиста.
мои лучи - это музыка на 10 кварталов.
когда я грызу одеяло, все пьют сладкий снег или дождь.
когда я сверкаю глазами с карниза,
кофе с печеньем на площадях.
это как выйти из курной хаты, чтобы искать цветок папоротника
не в сезон и найти миллион цветков.

- а я вчера следл по теням на обоях,
какой за стёклами ветер.
читал про разогнанный марш,
придумывал мелким про лепреконов,
которые живут там, где стоит жить,
и хотел не к лепреконам, а ближе.

- я кошка, которую гладят, когда коряво
мечтают, что вот,
люди-кошки, бродячие под кирпичный джаз
и меланхолично болтающие с мышами,
станут опять людьми и
научат других как греть друг друга,
когда наперебой поицейскиеи и дождь.

- я листаю стихи про первых космонавтов, написанные их современниками
и думаю, что мне везёт больше.
letrym: (Default)
а вот мне в связи с движением за реальную демократию, оккпайуоллстрит итд вспоминается мой самый любимый рассказ дж. родари, потому что города это их кошки.
 Послания полетели также котам в  Трастевере,  бродячим  кошкам  римских
пригородов, а также котам среднего сословия, на случай если  они  пожелают
присоединиться, забыв на время свое изысканное меню, пуховую  подушечку  и
бантик на шее. Встречу назначили в полночь в Колизее.
   - Великолепно! - оказал кот-синьор Антонио. - Я был в Колизее  туристом
и просто посетителем, но котом еще никогда не  был.  Это  будет  для  меня
новый волнующий опыт.
   На следующее утро посмотреть Колизей явились американцы -  пешком  и  в
машинах, немцы - в автобусах и старинных  фаэтонах,  шведы  -  с  кожаными
мешками через плечо, жители Абруцци -  с  тещами,  миланцы  -  с  японской
кинокамерой. Но никто ничего не  смог  увидеть,  потому  что  Колизей  был
оккупирован котами. Заняты все входы и выходы, арена, лестницы,  колоннады
и арки. Почти не видно было древних камней - повсюду только кошки и кошки,
тысячи кошек. По сигналу Рыжего Разбойника  появился  транспарант  (работы
учительницы  и  синьора  Антонио),  на  котором  было  написано:  "Колизей
захвачен! Хотим звезду Кот!"
   Туристы, путешественники и прохожие,  которые,  остановившись,  забыли,
что им надо следовать дальше, с восторгом  зааплодировали.  Поэт  Альфонсо
Кот произнес речь. Не все поняли, что он хотел сказать, но один только вид
его убедил всех, что если поэт может быть Котом, то уж звезда  и  подавно.
Начался большой праздник. Из Колизея отправились  коты-посланцы  в  Париж,
Лондон,  Нью-Йорк,  Пекин,  Монтепорцио  Катоне.  Агитацию   решено   было
проводить в международном масштабе. Предусмотрено было захватить  Эйфелеву
башню, Биг-Бен, Эмпайр Стейт Билдинг, площадь Небесного Согласия, табачную
лавку "Латини" - словом, все самые известные  места.  Коты  и  кошки  всей
планеты обратятся к астрономам со своим призывом на всех языках. И в  один
прекрасный день, вернее, ночь, созвездие Кот засияет собственным светом.
   В ожидании новостей римские коты и кошки разошлись  по  своим  "домам".
Синьор Антонио и кошка-учительница тоже поспешили на  площадь  Арджентина,
строя по пути новые планы захвата.
   - Как было бы хорошо, - мечтал он, -  если  бы  вокруг  купола  святого
Петра стояли кошки с поднятыми вверх хвостами!
   - А что бы ты сказал, - спросила учительница, -  если  б  я  предложила
занять Олимпийский стадион в тот день, когда там будут  играть  футбольные
команды Рима и Лацио?
   Синьор Антонио хотел было сказать: "Потрясающе!"  -  с  восклицательным
знаком, но не успел произнести и полслова, потому что услышал  вдруг,  как
его зовут.
letrym: (лет. настр. ст)
странно всё таки, что от этих тем всех так прёт.
первое, что приходит в голову, это то, что почти все детишки в рос-кот-мы-пот не писали вообще никаких сочинений, а только играли на дудочке для коровок.
но это не всё ещё.
что такое право на образование? по-моему, это право на бесстрашное завоевание мира. а мир - это буря и натиск. их не большевики выдумали и даже не гёте, а просто вселенная такая. сплошные спирали, смерчи и завхрения.
в этом смысле, конечно, и у гимназистов не было образования, а только растянутые курсы трусов и конформистов. ну да это и так известно из овер 9000 воспоминаний.

всякие дореволюционные гиппиусы и ходасевичи считали, что культура это когда в бушующей грозе горит свечка, и тем, кто читает у неё про то, какая была гроза тысячу лет назад, или пишет про прибытие поезда в дедушкин садик похуй на эту, нынешнюю грозу.
на самом деле, культура - всё, кроме этих шлемазлов. кого не тянет в грозу тот не только дореволюционный, тот и доэволюционный, тот не человек, его место в самом хвосте естественнй истории, а не на кончике её носа, который тычется в несбывшееся.
letrym: (лет. настр. ст)
повдохновлялся тут об товарища

ловкие и голодные как кошки,
белозубые обездоленные выйдут на старый мир.
насилие как хлеб в бутерброде,
разве с ним вкусней?

специи, которые индонезийские девочки
раньше заковыривали в сигареты за 10 баксов
теперь просто в воздухе:
гвоздика! мята! сопротивление! самоуправление!
хлеб!

не тот, из бутебродов перед работой,
а тот, которого становится вдоволь всем,
яркий, как одуванчик.
letrym: (лет. настр. ст)
это край, где выйдешь курить и прёт,
оттого, что ветра прильнули.
от ветров, бывает, пахнет старьём,
а от сорванных листьев новью.

жесть столетней газеты - буйная медь
за наушник рвёт и за шкирку,
потому что, стоит ей присмиреть,
никакого не будет ветра.

но газеты ломче плохих волос,
не успеешь узнать, кто левый.
только рёбра выдержат ливень слёз,
не кораблик - подмокший пепел.

но когда выходишь курить, то прёт,
и в трусы, и под ногти ветер.
и оранжевым угольным ноябрём
обращается всё на свете.
letrym: (лет. настр. ст)
я доверяю стихам подростков,
как городам, где хожу босиком.
всё, что тронешь - твоё, как кровинки от розы,
но стекло - только телескоп.
любое стекло - телескоп.

я доверю стихам декабристов,
как городам, где все босиком,
и, разуваясь, летишь, как из брызгалки
и бьёшься о берег того, кто едва знаком.

я доверяю стихам математиков,
как города тем, кто в них босиком.
их надёжности, как вымечтанному маузеру,
если бы он вымечтался не рядом с виском.

где подросток трогает,
декабрист восхищённо хмурится,
математик одуванчиковыми стропами
рисует лопатки и грозовые улицы.
letrym: (лет. настр. ст)
полынный запах вспыхнувших городов
каждое лето помогает дышать.
полынный пот выступает от мыслей
о каждом лете.

от сафических строф как от травинок.
из-за налипших травинок саванна -
простынка, выгнувшаяся под окном
в июльском ветре.

из-за жаркого шёпота - это лес.
в дебрях колотятся жилки, липнет кровь.
заблудившаяся сказка нас гложет,
а, поев, зовёт.
letrym: (лет. настр. ст)
если вдруг гроза или поливалка,
я весь в краске - можно рисовать пальцем,
или выдыхая, или глазами,
это так кстати,

потому что у всех голые плечи,
ракетолёты на детской площадке,
серьёзные лица из жести трубок
не хотят домой.

хрр равнодушный мир, тупая бритва,
ржавей, превращайся в рыжие листья,
в рыжих братских руках крошись, как птицам,
печенье и сыр.

прячась, пока я готовлю ресницы,
не уходят гроза и поливалка.
ночью на детской площадке бесята,
как днём и утром.

вот бы работать, как зарядивший дождь,
как собака над косточкой, как трактор,
как жара, как кофеман, как трещотка,
как внезапности.
letrym: (лет. настр. ст)
понимаешь, весна
приходит каждый раз когда ты
набираешь в котелок снега
и делаешь чай.
но, чтобы для всех пришла весна,
нужно, чтобы поднялся ветер,
затрещали сосульки,
и драка.
letrym: (лет. настр. ст)
а ещё я часто смотрю в окошко на футболистов, там стадион через дорогу. как они играют это фигня, зато пот майкой вытирают здорово. ах. про это и стишок есть.

м. и а.
пока я делал чай, чтобы поглазеть
на вспотевших футболистов с балкона,
они доиграли. во мне прыгает
несбывшееся.

и какое-нибудь другое лето
почти долетает до моих ноздрей.
давнее лето, будущее лето,
я хочу вместе.

я хочу так исписывать не блокнот,
а наш вечер собой и сигаретой.
хилые блокнотные самолёты,
как я злюсь на них!

ничего не летает между нами.
только стиснутые губы сжимают
пространство, океан, пляж и дороги,
время до встречи.